Российское правопреемство и статус государства-продолжателя СССР не делали советский ренессанс неизбежным. После 1991 года у государства оставалось пространство для более сложного отношения к прошлому — с признанием советской победы, но без оправдания советских преступлений. Однако превращение Дня Победы в главный праздник новой России постепенно сузило это пространство: чем важнее становилось 9 мая для государственной идентичности, тем труднее власти было отделять память о войне от защиты самого Советского Союза. 

Непрерывные наследники 

Вопрос о возрасте российского государства напрямую связан с проблемой идентичности современной России. В последние десятилетия в этом отношении были высказаны разные позиции — от «молодого государства, которому исполнится только 20 лет» Дмитрия Медведева в 2010 году до «неразрывной тысячелетней истории» по Владимиру Путину в 2012 году. Ответ на вопрос о том, чьим наследником является современное российское государство, был сформулирован достаточно последовательно как во внутреннем праве, так и в международно-правовой практике. 

После распада СССР все бывшие союзные республики первоначально выступали как равные государства-преемники: права, обязательства, долги и активы бывшего Союза предполагалось распределять между ними по согласованным долям. Однако уже в конце декабря 1991 года положение России стало отличаться от положения остальных республик. Государства СНГ поддержали продолжение Россией членства СССР в ООН, включая постоянное место в Совете Безопасности, а затем Москва постепенно сосредоточила за собой дипломатическую инфраструктуру, внешние обязательства, зарубежные активы и контроль над ядерным арсеналом бывшего Союза. Так Россия из одного из равных правопреемников постепенно превратилась в государство-продолжатель Советского Союза. 

Во внутреннем российском праве эта преемственность была закреплена как переходный механизм: Конституция 1993 года сохраняла действие прежних законов и иных правовых актов только в той части, в какой они не противоречили новой Конституции. Это не означало продолжения советского правопорядка как системы, но позволяло не обнулять весь массив действовавших норм. Некоторые из них сохранялись десятилетиями: отдельные советские декреты первых лет после Октябрьской революции были окончательно признаны утратившими силу только в 2020 году.

Однако остается вопрос: в какой мере эта правовая рамка определяет сущность российского государства? Российская Федерация не тождественна Советскому Союзу ни территориально, ни политически, ни в правовом смысле. Приняв на себя статус государства-продолжателя СССР, Россия унаследовала часть его международных прав, обязательств и привилегий. Но сам по себе этот факт не создавал ситуации исторического детерминизма, при которой юридическая преемственность автоматически вела бы к воспроизводству советской политической модели или внешнеполитического курса.

Наиболее показательный контрпример такого сценария дает послевоенная Германия. В решении Федерального конституционного суда ФРГ от 31 июля 1973 года по делу о Договоре об основах отношений между ФРГ и ГДР была закреплена позиция, согласно которой Германский рейх не прекратил существование после капитуляции 1945 года. Суд указал, что создание Федеративной Республики Германия не означало учреждения нового западногерманского государства: ФРГ не являлась правопреемником Германского рейха, а была с ним тождественна как государство, хотя и лишь частично в территориальном отношении.

Эта правовая конструкция, однако, не означала политического или нормативного продолжения нацистского режима. Напротив, послевоенная ФРГ выстроила свою государственную идентичность через разрыв с национал-социализмом, признание ответственности за его преступления и создание конституционного порядка, основанного на принципах правового государства, демократии и защиты фундаментальных прав человека. Следовательно, вопрос состоит не в правопреемстве как таковом, а в том, какую позицию государство занимает по отношению к прошлой государственности, ее решениям, институтам и преступлениям. 

Государственные преступления, их оценка и новая государственность 

Правовая непрерывность немецкого государства не помешала послевоенной Германии осудить национал-социализм и построить новый конституционный порядок на иных основаниях. По той же логике российское правопреемство в отношении СССР само по себе не предопределяло возвращение новой России к советской модели. Тем более что в первые годы существования Российской Федерации были приняты решения, позволявшие сформировать самостоятельную позицию по отношению к преступлениям советского государства.

Первым и во многом ключевым шагом стало принятие Закона «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года, в преамбуле которого советская репрессивная политика получила конкретную оценку — «за годы Советской власти миллионы людей стали жертвами произвола тоталитарного государства, подверглись репрессиям за политические и религиозные убеждения, по социальным, национальным и иным признакам». Эта линия была продолжена в решениях Конституционного суда России по так называемому делу КПСС от 30 ноября 1992 года — суд признал, что «в стране в течение длительного времени господствовал режим неограниченной, опирающейся на насилие власти узкой группы коммунистических функционеров, объединенных в политбюро ЦК КПСС по главе с генеральным секретарем ЦК КПСС».

Однако эта оценка не была развита в последовательную государственную политику памяти. Системное осмысление советского периода на высшем государственном уровне фактически остановилось уже на раннем этапе. Тем не менее отдельные нормативные решения 1990-х годов продолжали формировать правовую и ценностную границу между новой российской государственностью и Советским Союзом. К этой группе относились президентские указы о реабилитации участников крестьянских восстаний, репрессированных народов, священнослужителей и других социальных групп, ставших жертвами политических репрессий. В совокупности эти акты задавали иной возможный вектор развития: Российская Федерация могла быть государством-продолжателем СССР в международно-правовом смысле, но одновременно выстраивать свою внутреннюю легитимность через дистанцирование от советского репрессивного опыта. 

Эта линия проявлялась не только во внутреннем праве, но и в международном сотрудничестве по вопросам государственных преступлений советского периода. Одним из наиболее значимых примеров стало взаимодействие с Польшей по делу о Катынском расстреле. Российская Федерация не приняла на себя вину за эти преступления: они были совершены органами сталинского СССР. Так, Борис Ельцин в интервью польскому телевидению в 1992 году заявил: «Россия не может взять на себя ответственность за катынское преступление. Сделала это партия, сделал тоталитаризм». Однако Россия, выступая государством-продолжателем Советского Союза, могла брать на себя ответственность за восстановление исторической правды, реабилитацию жертв и проявление доброй воли в выстраивании новых отношений с государствами, пострадавшими от советской политики.

Таким образом, в первые постсоветские десятилетия была заложена возможность иной модели преемственности: не через отождествление с советским государством, а через признание его преступлений и правовое дистанцирование от его репрессивных практик. Эта линия не ограничивалась 1990-ми годами. Еще в 2010-х российское государство принимало решения, содержавшие осуждение действий советского режима, в том числе в связи с Катынской трагедией. Однако эта траектория не стала устойчивой основой государственной идентичности. По мере укрепления новой политики памяти все большее значение приобретал другой элемент советского наследия — Великая Отечественная война. Именно он постепенно начал вытеснять тему советских преступлений и формировать иную модель отношения к прошлому.

Где у России точка сборки?

Нельзя сказать, что российское государство вовсе не пыталось найти новую символическую основу. Однако с поиском замены возникли серьезные трудности.

Дата 4 ноября, несмотря на попытку переосмыслить ее как День согласия и примирения, так и не стала общенациональным праздником новой России. Праздники, возникшие из новейшей истории, — День России и День Государственного флага — напрямую отсылали к возникновению постсоветской российской государственности, но не приобрели существенного символического веса. Это касалось не только общества, для значительной части которого в 1990-е годы приоритетом оставалось экономическое выживание, но и самой политической элиты, не выстроившей вокруг этих дат устойчивого гражданского нарратива.

Однако созданием новой гражданской идентичности российское государство занималось ограниченно и непоследовательно. Экономический кризис, борьба за власть с политическими оппонентами, войны на постсоветском пространстве и внутри самой России занимали политическую элиту в значительно большей степени. 

В результате движение пошло по линии наименьшего сопротивления. В ельцинской России 9 мая еще не имело того масштаба и политического значения, которые День Победы приобрел при Владимире Путине. Тем не менее именно в 1990-е годы начался процесс его превращения в главный государственный праздник. 

Интерес правительства Ельцина к 9 мая тогда был вполне объясним: на фоне разочарования в реформах и падения доверия к «демократическому» правительству нельзя было оставлять День Победы исключительно в распоряжении коммунистической оппозиции, чьи позиции усиливались. Включение же 9 мая в официальный государственный ритуал празднования позволял власти апеллировать к общенациональной победе, не возвращаясь напрямую к советской идеологии. Однако этот выбор имел долгосрочные последствия. Ставка на 9 мая помогла временно решить задачу политической мобилизации и конкуренции с коммунистами, но одновременно ослабила возможность выстроить новую российскую идентичность вокруг постсоветского разрыва, гражданских свобод и отказа от репрессивного наследия СССР.

От Победы к Победе 

Нельзя сказать, что превращение войны 1941–1945 годов в центральный эпизод российской истории было предопределено уже в 1995 году. Государство пыталось искать и другие символические опоры: позднее такой попыткой стал, например, День народного единства. Однако новые праздники не получили устойчивого политического содержания, а часть связанных с ними сюжетов была перехвачена националистическими группами. В результате праздники-конкуренты постепенно утратили потенциал, тогда как День Победы оказался наиболее удобной символической основой для государства. У этого выбора было важное последствие: память о войне была неразрывно связана с советским государством. Чем больше 9 мая становилось центральным элементом официальной идентичности, тем труднее было сохранять дистанцию между прославлением победы и оценкой самого СССР. 

Этот сдвиг не имел одной точной даты, но его этапы прослеживаются достаточно ясно. Первые два президентских срока Владимира Путина не были периодом коммунистической реставрации. Однако именно тогда началась осторожная реабилитация отдельных советских символов. В 2000 году была возвращена советская мелодия государственного гимна, в 2000–2002 годах в армейскую символику вновь вошли красное знамя и красная звезда, а в 2005 году Путин назвал распад СССР «крупнейшей геополитической катастрофой века». Эти шаги еще не означали полного возвращения к советскому нарративу, но постепенно расширяли пространство для более благожелательной интерпретации советского прошлого.

В свою очередь, тема советских преступлений, в особенности раздела Восточной Европы по пакту Молотова — Риббентропа, вызывала все более нервную реакцию у российского руководства. Еще в 2005 году Владимир Путин, с одной стороны, осуждая сговор с нацистской Германией, с другой уже ставил его в один ряд с Мюнхенским соглашением и всячески отвергал требования стран Балтии по более последовательному осуждению советских преступлений.

Показательна и реакция российской официальной делегации и российского государства в целом на резолюцию ПАСЕ № 1481, принятую 25 января 2006 года. Она призывала к международному осуждению преступлений тоталитарных коммунистических режимов — репрессий, депортаций, лагерей, политических преследований и массового насилия. Против резолюции выступила КПРФ: коммунисты связывали ее с попыткой пересмотреть роль СССР как страны-победительницы во Второй мировой войне. Показательно, что в этом вопросе их позиция во многом совпала с реакцией представителей «Единой России», которые также отвергали уравнивание коммунистического и нацистского режимов. 

В год аннексии Крыма произошел еще один поворот исторической политики — от осуждения пакта с Гитлером в целом Владимир Путин перешел к его прямому оправданию. В том же году в Уголовный кодекс было включено наказание за «распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны». Уже в 2016 году оно было применено к высказыванию о совместной ответственности СССР и нацистской Германии за нападение на Польшу. После этого правовая защита официальной версии войны последовательно расширялась: в 2020 году в Конституции появилась норма о защите исторической правды и недопустимости умаления значения подвига народа; в 2021 году были ужесточены уголовные и административные санкции за высказывания о ветеранах, защитниках Отечества и роли СССР во Второй мировой войне; затем был введен запрет на публичное отождествление СССР с нацистской Германией и на отрицание решающей роли советского народа в разгроме нацизма. В 2022 году этот запрет получил административные санкции, а в 2026 году уголовная ответственность была расширена на отрицание или одобрение геноцида советского народа и оскорбление памяти его жертв.

К этому результату Россию привела не сама правовая рамка преемственности. Ни сохранение части советских норм в переходный период, ни статус государства-продолжателя СССР не предполагали автоматического оправдания советского опыта. Этот процесс складывался иначе — через растущее значение Дня Победы как главного элемента государственной идентичности. Уже в 1990-е годы 9 мая стало удобной опорой для власти, но по мере усиления его политической роли все труднее было отделять память о победе от образа самого Советского Союза. В результате Россия постепенно отказывалась от более сложной позиции, допускавшей одновременно признание советского вклада в разгром нацизма и осуждение советских преступлений. Этот путь не был единственно возможным: российскую идентичность можно было выстраивать вокруг других исторических оснований — 4 ноября как дня российского гражданского общества, 22 августа как символа победы российских граждан над коммунистической диктатурой, Дня российского парламентаризма как обращения к традиции представительства и ограничения власти. Но в 1990-е годы государство не провело системной работы по созданию такой гражданской рамки. В итоге центральным основанием новой идентичности стала не дистанция от советского прошлого, а его постепенная реабилитация.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.